?

Log in

glen_deveron
..::..::::.:
Back Viewing 0 - 10  

( Вы собираетесь просмотреть страницы, которые могут быть предназначены только для взрослых. )

Девочка, которая наступила на хлеб (Х.К. Андерсен)

Вы, конечно, слышали о девочке, которая наступила на хлеб, чтобы не запачкать башмачков, слышали и о том, как плохо ей потом пришлось. Об этом и написано, и напечатано.
Она была бедная, но гордая и спесивая девочка. В ней, как говорится, были дурные задатки. Крошкой она любила ловить мух и обрывать у них крылышки; ей нравилось, что мухи из летающих насекомых превращались в ползающих. Ловила она также майских и навозных жуков, насаживала их на булавки и подставляла им под ножки зеленый листик или клочок бумаги. Бедное насекомое ухватывалось ножками за бумагу, вертелось и изгибалось, стараясь освободиться от булавки, а Инге смеялась:

— Майский жук читает! Ишь, как переворачивает листок! С летами она становилась скорее хуже, чем лучше; к несчастью своему, она была прехорошенькая, и ей хоть и доставались щелчки, да все не такие, какие следовало.

— Крепкий нужен щелчок для этой головы! — говаривала ее родная мать. — Ребенком ты часто топтала мой передник, боюсь, что выросши ты растопчешь мне сердце!

Так оно и вышло.

Инге поступила в услужение к знатным господам, в помещичий дом. Господа обращались с нею, как со своей родной дочерью, и в новых нарядах Инге, казалось, еще похорошела, зато и спесь ее все росла да росла.

Целый год прожила она у хозяев, и вот они сказали ей:

— Ты бы навестила своих стариков, Инге!

Инге отправилась, но только для того, чтобы показаться родным в полном своем параде. Она уже дошла до околицы родной деревни, да вдруг увидала, что около пруда стоят и болтают девушки и парни, а неподалеку на камне отдыхает ее мать с охапкой хвороста, собранного в лесу. Инге — марш назад: ей стало стыдно, что у нее, такой нарядной барышни, такая оборванная мать, которая вдобавок сама таскает из лесу хворост. Инге даже не пожалела, что не повидалась с родителями, ей только досадно было.

Прошло еще полгода.

— Надо тебе навестить своих стариков, Инге! — опять сказала ей госпожа. — Вот тебе белый хлеб, снеси его им. То-то они обрадуются тебе!

Инге нарядилась в самое лучшее платье, надела новые башмаки, приподняла платьице и осторожно пошла по дороге, стараясь не запачкать башмачков, — ну, за это и упрекать ее нечего. Но вот тропинка свернула на болотистую почву; приходилось пройти по грязной луже. Не долго думая, Инге бросила в лужу свой хлеб, чтобы наступить на него и перейти лужу, не замочив ног. Но едва она ступила на хлеб одною ногой, а другую приподняла, собираясь шагнуть на сухое место, хлеб начал погружаться с нею все глубже и глубже в землю — только черные пузыри пошли по луже!

Вот какая история!

Куда же попала Инге? К болотнице в пивоварню. Болотница приходится теткой лешим и лесным девам; эти-то всем известны: про них и в книгах написано, и песни сложены, и на картинах их изображали не раз, о болотнице же известно очень мало; только когда летом над лугами подымается туман, люди говорят, что «болотница пиво варит!» Так вот, к ней-то в пивоварню и провалилась Инге, а тут долго не выдержишь! Клоака — светлый, роскошный покой в сравнении с пивоварней болотницы! От каждого чана разит так, что человека тошнит, а таких чанов тут видимо-невидимо, и стоят они плотно-плотно один возле другого; если же между некоторыми и отыщется где щелочка, то тут сейчас наткнешься на съежившихся в комок мокрых жаб и жирных лягушек. Да, вот куда попала Инге! Очутившись среди этого холодного, липкого, отвратительного живого месива, Инге задрожала и почувствовала, что ее тело начинает коченеть. Хлеб крепко прильнул к ее ногам и тянул ее за собою, как янтарный шарик соломинку.

Болотница была дома; пивоварню посетили в этот день гости: черт и его прабабушка, ядовитая старушка. Она никогда не бывает праздною, даже в гости берет с собою какое-нибудь рукоделье: или шьет из кожи башмаки, надев которые человек делается непоседой, или вышивает сплетни, или, наконец, вяжет необдуманные слова, срывающиеся у людей с языка, — все во вред и на пагубу людям! Да, чертова прабабушка — мастерица шить, вышивать и вязать!

Она увидала Инге, поправила очки, посмотрела на нее еще и сказала:

«Да она с задатками! Я попрошу вас уступить ее мне в память сегодняшнего посещения! Из нее выйдет отличный истукан для передней моего правнука!»

Болотница уступила ей Инге, и девочка попала в ад — люди с задатками могут попасть туда и не прямым путем, а окольным!

Передняя занимала бесконечное пространство; поглядеть вперед — голова закружится, оглянуться назад — тоже. Вся передняя была запружена изнемогающими грешниками, ожидавшими, что вот-вот двери милосердия отворятся. Долгонько приходилось им ждать! Большущие, жирные, переваливающиеся с боку на бок пауки оплели их ноги тысячелетней паутиной; она сжимала их, точно клещами, сковывала крепче медных цепей. Кроме того, души грешников терзались вечной мучительной тревогой. Скупой, например, терзался тем, что оставил ключ в замке своего денежного ящика, другие... да и конца не будет, если примемся перечислять терзания и муки всех грешников!

Инге пришлось испытать весь ужас положения истукана; ноги ее были словно привинчены к хлебу.

«Вот и будь опрятной! Мне не хотелось запачкать башмаков, и вот каково мне теперь! — говорила она самой себе. — Ишь, таращатся на меня!» Действительно, все грешники глядели на нее; дурные страсти так и светились в их глазах, говоривших без слов; ужас брал при одном взгляде на них!

«Ну, на меня-то приятно и посмотреть! — думала Инге. — Я и сама хорошенькая и одета нарядно!» И она повела на себя глазами — шея у нее не ворочалась. Ах, как она выпачкалась в пивоварне болотницы! Об этом она и не подумала! Платье ее все сплошь было покрыто слизью, уж вцепился ей в волосы и хлопал ее по шее, а из каждой складки платья выглядывали жабы, лаявшие, точно жирные охрипшие моськи. Страсть, как было неприятно! «Ну, да и другие-то здесь выглядят не лучше моего!» — утешала себя Инге.

Хуже же всего было чувство страшного голода. Неужели ей нельзя нагнуться и отломить кусочек хлеба, на котором она стоит? Нет, спина не сгибалась, руки и ноги не двигались, она вся будто окаменела и могла только водить глазами во все стороны, кругом, даже выворачивать их из орбит и глядеть назад. Фу, как это выходило гадко! И вдобавок ко всему этому явились мухи и начали ползать по ее глазам взад и вперед; она моргала глазами, но мухи не улетали — крылья у них были общипаны, и они могли только ползать. Вот была мука! А тут еще этот голод! Под конец Инге стало казаться, что внутренности ее пожрали самих себя, и внутри у нее стало пусто, ужасно пусто!

— Ну, если это будет продолжаться долго, я не выдержу! — сказала Инге, но выдержать ей пришлось: перемены не наступало.

Вдруг на голову ей капнула горячая слеза, скатилась по лицу на грудь и потом на хлеб; за нею другая, третья, целый град слез. Кто же мог плакать об Инге?

А разве у нее не оставалось на земле матери? Горькие слезы матери, проливаемые ею из-за своего ребенка, всегда доходят до него, но не освобождают его, а только жгут, увеличивая его муки. Ужасный, нестерпимый голод был, однако, хуже всего! Топтать хлеб ногами и не быть в состоянии отломить от него хоть кусочек! Ей казалось, что все внутри ее пожрало само себя, и она стала тонкой, пустой тростинкой, втягивавшей в себя каждый звук. Она явственно слышала все, что говорили о ней там, наверху, а говорили-то одно дурное. Даже мать ее, хоть и горько, искренно оплакивала ее, все-таки повторяла: «Спесь до добра не доводит! Спесь и сгубила тебя, Инге! Как ты огорчила меня!»

И мать Инге/и все там, наверху, уже знали о ее грехе, знали, что она наступила на хлеб и провалилась сквозь землю. Один пастух видел все это с холма и рассказал другим.

— Как ты огорчила свою мать, Инге! — повторяла мать. — Да я другого и не ждала!

«Лучше бы мне и не родиться на свет! — думала Инге. — Какой толк из того, что мать теперь хнычет обо мне!»

Слышала она и слова своих господ, почтенных людей, обращавшихся с нею, как с дочерью: «Она большая грешница! Она не чтила даров Господних, попирала их ногами! Не скоро откроются для нее двери милосердия!»

«Воспитывали бы меня получше, построже! — думала Инге. — Выгоняли бы из меня пороки, если они во мне сидели!»

Слышала она и песню, которую сложили о ней люди, песню о спесивой девочке, наступившей на хлеб, чтобы не запачкать башмаков. Все распевали ее.

«Как подумаю, чего мне ни пришлось выслушать и выстрадать за мою провинность! — думала Инге. — Пусть бы и другие поплатились за свои! А скольким бы пришлось! У, как я терзаюсь!»

И душа Инге становилась еще грубее, жестче ее оболочки.

— В таком обществе, как здесь, лучше не станешь! Да я и не хочу! Ишь, таращатся на меня! — говорила она и вконец ожесточилась и озлобилась на всех людей. — Обрадовались, нашли теперь, о чем галдеть! У, как я терзаюсь!

Слышала она также, как историю ее рассказывали детям, и малютки называли ее безбожницей.

— Она такая гадкая! Пусть теперь помучается хорошенько! — говорили дети.

Только одно дурное слышала о себе Инге из детских уст. Но вот раз, терзаясь от голода и злобы, слышит она опять свое имя и свою историю. Ее рассказывали одной невинной, маленькой девочке, и малютка вдруг залилась слезами о спесивой, суетной Инге.

— И неужели она никогда не вернется сюда, наверх? — спросила малютка.

— Никогда! — ответили ей.

— А если она попросит прощения, обещает никогда больше так не делать?

— Да она вовсе не хочет просить прощения!

— Ах, как бы мне хотелось, чтобы она попросила прощения! — сказала девочка и долго не могла утешиться. — Я бы отдала свой кукольный домик, только бы ей позволили вернуться на землю! Бедная, бедная Инге!

Слова эти дошли до сердца Инге, и ей стало как будто полегче: в первый раз нашлась живая душа, которая сказала: «бедная Инге!» — и не прибавила ни слова о ее грехе. Маленькая, невинная девочка плакала и просила за нее!.. Какое-то странное чувство охватило душу Инге; она бы, кажется, заплакала сама, да не могла, и это было новым мучением.

На земле годы летели стрелою, под землею же все оставалось по-прежнему. Инге слышала свое имя все реже и реже — на земле вспоминали о ней все меньше и меньше. Но однажды долетел до нее вздох:

«Инге! Инге! Как ты огорчила меня! Я всегда это предвидела!» Это умирала мать Инге.

Слышала она иногда свое имя и из уст старых хозяев.

Хозяйка, впрочем, выражалась всегда смиренно: «Может быть, мы еще свидимся с тобою, Инге! Никто не знает, куда попадет!»

Но Инге-то знала, что ее почтенной госпоже не попасть туда, куда попала она.

Медленно, мучительно медленно ползло время.

И вот Инге опять услышала свое имя и увидела, как над нею блеснули две яркие звездочки: это закрылась на земле пара кротких очей. Прошло уже много лет с тех пор, как маленькая девочка неутешно плакала о «бедной Инге»: малютка успела вырасти, состариться и была отозвана Господом Богом к Себе. В последнюю минуту, когда в душе вспыхивают ярким светом воспоминания целой жизни, вспомнились умирающей и ее горькие слезы об Инге, да так живо, что она невольно воскликнула:

«Господи, может быть, и я, как Инге, сама того не ведая, попирала ногами Твои всеблагие дары, может быть, и моя душа была заражена спесью, и только Твое милосердие не дало мне пасть ниже, но поддержало меня! Не оставь же меня в последний мой час!»

И телесные очи умирающей закрылись, а духовные отверзлись, и так как Инге была ее последней мыслью, то она и узрела своим духовным взором то, что было скрыто от земного — увидала, как низко пала Инге. При этом зрелище благочестивая душа залилась слезами и явилась к престолу Царя Небесного, плача и молясь о грешной душе так же искренно, как плакала ребенком. Эти рыдания и мольбы отдались эхом в пустой оболочке, заключавшей в себе терзающуюся душу, и душа Инге была как бы подавлена этой нежданной любовью к ней на небе. Божий ангел плакал о ней! Чем она заслужила это? Измученная душа оглянулась на всю свою жизнь, на все содеянное ей и залилась слезами, каких никогда не знавала Инге. Жалость к самой себе наполнила ее: ей казалось, что двери милосердия останутся для нее запертыми на веки вечные! И вот, едва она с сокрушением сознала это, в подземную пропасть проник луч света, сильнее солнечного, который растопляет снежного истукана, слепленного на дворе мальчуганами, и быстрее, чем тает на теплых губках ребенка снежинка, растаяла окаменелая оболочка Инге. Маленькая птичка молнией взвилась из глубины на волю. Но, очутившись среди белого света, она съежилась от страха и стыда — она всех боялась, стыдилась и поспешно спряталась в темную трещину в какой-то полуразрушившейся стене. Тут она и сидела, съежившись, дрожа всем телом, не издавая ни звука, — у нее и не было голоса. Долго сидела он так, прежде чем осмелилась оглядеться и полюбоваться великолепием Божьего мира. Да, великолепен был Божий мир! Воздух был свеж и мягок, ярко сиял месяц, деревья и кусты благоухали; в уголке, где укрылась птичка, было так уютно, а платьице на ней было такое чистенькое, нарядное. Какая любовь, какая красота были разлиты в Божьем мире! И все мысли, что шевелились в груди птички, готовы были вылиться в песне, но птичка не могла петь, как ей ни хотелось этого; не могла она ни прокуковать, как кукушка, ни защелкать, как соловей! Но Господь слышит даже немую хвалу червяка и услышал и эту безгласную хвалу, что мысленно неслась к небу, как псалом, звучавший в груди Давида, прежде чем он нашел для него слова и мелодию.

Немая хвала птички росла день ото дня и только ждала случая вылиться в добром деле.

Настал сочельник. Крестьянин поставил у забора шест и привязал к верхушке его необмолоченный сноп овса — пусть и птички весело справят праздник Рождества Спасителя!

В рождественское утро встало солнышко и осветило сноп; живо налетели на угощение щебетуньи-птички. Из расщелины в стене тоже раздалось: «пи! пи!» Мысль вылилась в звуке, слабый писк был настоящим гимном радости: мысль готовилась воплотиться в добром деле, и птичка вылетела из своего убежища. На небе знали, что это была за птичка.

Зима стояла суровая, воды были скованы толстым льдом, для птиц и зверей лесных наступили трудные времена. Маленькая пташка летала над дорогой, отыскивая и находя в снежных бороздах, проведенных санями, зернышки, а возле стоянок для кормежки лошадей — крошки хлеба; но сама она съедала всегда только одно зернышко, одну крошку, а затем сзывала кормиться других голодных воробышков. Летала она и в города, осматривалась кругом и, завидев накрошенные из окна милосердной рукой кусочки хлеба, тоже съедала лишь один, а все остальное отдавала другим.

В течение зимы птичка собрала и раздала такое количество хлебных крошек, что все они вместе весили столько же, сколько хлеб, на который наступила Инге, чтобы не запачкать башмаков. И когда была найдена и отдана последняя крошка, серые крылья птички превратились в белые и широко распустились.

— Вон летит морская ласточка! — сказали дети, увидав белую птичку.

Птичка то ныряла в волны, то взвивалась навстречу солнечным лучам — и вдруг исчезла в этом сиянии. Никто не видел, куда она делась.

— Она улетела на солнышко! — сказали дети.

Женщина за сорок, слово мое к тебе летит!
Кем ты была до революции?! Прачкой?
Голод, бессонница, сифилис и гепатит.
Муж приласкает, словно швырнет подачку!
Дети сопливые возятся под столом,
За шторкой свекровь беззубо шамкает.
Лавочник считает тебя мурлом,
Дразнится поп подзаборной шавкою!
Руки потрескались в пене мыльной,
Спутались волосы, где твои косы?
Гнется спина от трудов непосильных,
Желтые зубы жуют папиросу!
Вспомни годину тяжелую, жуткую...
Кем суждено тебе стать к сороковнику?
Разве что грязной, больной проституткою
Бегать от мужа к пропойце-любовнику?!

Женщина за сорок, прислушайся к революции!
Чуешь, как дуют свободные вихри?!
Встань, распрямись, ты - венец эволюции!
Чувств ураганы в тебе не утихли!
Работница, срывай половую узду!
Купайся в объятиях пролетариата!
Покажи угнетателям красную звезду,
Да так, чтоб взглянуть не сумели без мата!
Насладись возможностями, революцией данными!
Отправь прихлебателей строить колхоз,
Пользуйся тушью, помадой, румянами,
Кремом и бритвой для лишних волос!
Выгони мужа в комплекте с любовником:
"Кто вы такие?! Покажьте мандаты!!"
Ты не привязана больше к половнику!
Смело ступай - запишись в депутаты!
Хочется отдыха? Слугам народа
Отпуск на море раз в год полагается.
Съезди в Египет! Там жарко, природа,
Юноши смуглые лапать пытаются!
Женщина за сорок, настал твой черед!
Выйди на пляж в боевой раскраске!
Пусть и в Египте узнает народ:
В России для баб
коммунизм - не сказка!!

Прочитала в газете: "Такого-то умер поэт.
Разметал на подушке казенной усталые руки."
...Как он бледен вчера был, и лампы мерцающий свет
Выделял лишь глаза, а стихи он читал о разлуке.
О разлуке с любимою, с той что смеется над ним,
Над грассирующей буквой "Гэ" и румянцем московским,
Как уверен он был, что и властью и Богом храним,
Что любим, что умен, и что избран Олимпом кремлевским.
Не такого тебя я ждала, заходясь от тоски,
Не такого губами запекшимися целовала.
Мне тебя подарил полусвет, мы не стали близки,
Ведь и в близости тел поединку не видно финала!
Ты собою одаривал, я принимала дары,
Я дарила себя, но поэту и этого мало...
Ты всегда был ничей, ты свой собственный, ты - вне игры!
Только знаешь, вчера я другого опять обнимала!
Я тебя не посмею обидеть, и ты не ревнуй,
Я не буду укутывать голову черной вуалью,
Только знай, что любовнику новому мой поцелуй
У тебя был испрошен надеждой, слезой и печалью...

Сорвано мещанами революционное знамя!
У корыта топчутся, морды бьют друг другу.
"Эй", - орут поэту, "Ты почему не с нами?!
Отчего музу свою не пустил по кругу?!
Почему не участвовал в травле бешеной?!
Брезговал кровью горячей умыться?!
Зачем не свистел вслед святой-помешанной,
Когда та в смятении понеслась топиться?
Ты что, вылеплен из другого теста?!
Поставлен Всевышним над нами пастырем?!
Посмотри на себя, нет живого места!
Душа крест-накрест залеплена пластырем!
Прострелена Совесть из обреза кулацкого,
Ножом троцкист пырнул Сострадание,
Любовь твоя - прима притона кабацкого,
Опять с другим спешит на свидание!"
"Врете!"- хриплю я. "Пусть в грязи и глине,
В копоти сплетен и в бренности тел
Я докажу, не впадая в уныние:
Жил и любил.
И творил!
И успел!

Серого сумрака клочья висящие
Ветер гоняет суровый, неистовый.
Душу невинную, сказку блестящую
В грязь сапогами втоптали! Фашисты вы!
Жалко вам было поверить фантазиям?
Или свои прегрешения вспомнили?!
Грязными пальцами в раны ей лазили,
Щупали нежное тело ладонями.
Вы не летали, вам крылья подрезали.
Максимум - случка под пальмою в Турции.
Вы не вдыхали шальные, нетрезвые
Запах подаренной милым настурции!
Вас не носило в Бишкек на свидания,-
Вам невдомек, где посольство Бишкека!
Все ваши "беды", "тревоги", "терзания" -
Фон для СТРАДАНИЙ Того Человека!
Кстати, культурным не блещете уровнем,
Путая Прадо, Готье и Сваровски.
В блюзе не смыслите, дурни вы дурнями,
Тачки - отстой и одеты в обноски!
Что ж, отольются мышиные слезки!
Будете звать, а в ответ - ветра плач!
Тихо склоняются сестры - березки,
И на могилке рыдает палач.
Тошно ему и тревожат сомнения:
"Правильно ль с девой чудесной расправиться?
Будет ли мстить за мои преступления?
Может не поздно еще и покаяться?"
Поздно. Довольно. Терпенью безмерному
Сам Всемогущий поставил предел.
Он вам судья. И к решению верному
Каждый пришел как умел и хотел!!

Анал разрабатывать надо с умом,
Чтоб сразу же не надорваться!
Решил просветить я общественность в том,
Как надобно тренироваться!
Пункт первый. Допустим, вы менеджер. Вас
Имеет начальник суровый.
Заставьте его в вас влюбиться. Тотчас
Исчезнет инстинкт нездоровый!
Второе. Ресепшн, а вы - секретарь,
Естественно, все вас имеют.
Рецепт немудреный, так было и встарь -
Пусть сифилисом заболеют!
Пункт третий. На рынке торгуя гнильем,
Вы платите дань рэкетирам.
Простой мы порекомендуем прием -
Пусть пахнет от .опы сортиром!
Четвертое. Вы - демократ - депутат,
С аналом знакомы прилично.
Вы в трубочку свой депутатский мандат
Сверните. Проскочит отлично!
И вот кульминация. Вам повезло
Нормальный мужик предлагает
Заняться аналом. Тогда вы назло
Ему отвечайте: "С тобою, козлом,
Обычного секса хватает!!!"

Ах, ищущий любви нуждается ль в советах?!
Ее не подманить ни лестью, ни вином,
Ни шелестом купюр, ни пафосом сонетов,
Ни искренностью чувств, ни властью, ни умом!
Рассудок юных дев устроен прагматично:
Солидные Кроты заказаны Творцу,
Строгает Буратин Шарманщик. В жизни личной
Нет никаких проблем! Пора идти к венцу.
А сердце восстает, а плоть зовет обратно -
Где черные глаза, где море до краев,
Где смуглый дурачок забудет, вероятно,
На следующий день курортную любовь...
Январским вечерком в бокале грея виски,
И в светский разговор встревая на бегу,
В последний раз спроси друзей по переписке:
"А вдруг моя судьба все ждет на берегу?..."
------------------------------------------------------------


Что же, поэту нельзя расслабляться?!
Некогда, скажете, розы опрыскивать?!
Все бы вам с меньшевиками ругаться!
Все бы врагов большевизма выискивать!
Что ж, ну бывает, и я заблуждался.
Барышням милым дарил комплименты,
Пил и буянил, и в ласках нуждался
(ЛЕФом зачислен за то в декадЭнты!)
Тем и ценней, и полезней для масс
Мой от лиризма открытый отказ!
Хватит цветов, всяких роз и мимоз!
Барышень прежних отправим в колхоз!
Пусть поработают за трудодни,
Может, сговорчивей станут они!
А за ударный, ответственный труд –
- Дать им путевку, пускай отдохнут!
Есть и в Сибири курортов немало,
Чем вам не нравятся пляжи Байкала?!
Сам я согласен нести им культуру
(Чтоб не читали дрянную халтуру
Вроде Коэльо, М.Фрай, Мураками) -
- Быт их украшу своими стихами!!

Турками в морду побитые бабы
Сопли по форуму густо размазали...
Русских мужчин вы б любили! Тогда бы
Вас бы не п.здили чурки чумазые!
Вас бы назвали голубкой, лебедушкой,
Зайкой, цветочком, воробышком, кисою,
Деточкой, девочкой, крошкою, солнышком,
Лапой, котенком, зазнобой, единственной!
Вам бы слагали сонеты и стансы,
Вас бы в Египет пускали развеяться!
Вам бы завидовали иностранцы,
Вы бы могли выйти замуж надеяться!
Что же в реальности?! Девка созревшая
Мечется от фармацевта к шавермщику!
Как россиянину, с вас ох.евшему
Не превратиться в тирана-тюремщика?!
Как удержаться от всплеска насилия?!
Как обуздать сумасшедшую Белку?!
(Мы не берем здесь, конечно, Василия,
Всякий нормальный Дурынду - как грелку!...)
Девки, поймите, любовь - революция!
Жертвы? Увы, но они - неизбежны!
Митинг закончен! Моя резолюция:
Надо вас бить, но приятно и нежно!!
------------------------------------------------------------

Поэту и целого мира мало!
Болеет ВэВэ М-Е-Г-А-Л-О-М-А-Н-И-Е-Й...!
Клюют на падаль мещане прочие -
Дамы нос воротят от задроченных...
Грустно, братцы, у вас на ресурсе,
Выйдите в город, там - люди целуются!
Клетку грудную взломав, как дверцу,
Путь освещу вам к свободе сердцем!
Все отщипнут от него по кусочку.
Кому-то- мякоть, кому-то - корочку...
Умная дама с дворцовым прошлым
Все посчитает романом пошлым.
Две журналистки в Москве и Риге
Отыщут жареные интриги...
Дама гламурная предложит ужин-
Ужин большому поэту не нужен!
Жениться ль на трепетной парижанке?
На..й поэту такие гражданки!
Дамы из офисов, банков, отелей,
Жены пилотов, хозяйки борделей,
Дамы из правильного Ленинграда,
ДЕуКИ, простите. Но мне вас не надо!
Сердце поэта, как уголь гранатовый,
Вспыхнет, готово объять необъятное-
Ту, что находится в вечном движении,
Дразнит и злит. Кто - мое отражение.
Кто за идею пойдет до конца,
Не пожалеет родного отца!
Что уж там медлить...Чего там... Пора уж...
В общем... того, Грицацуева,
Ты
выходи
За меня
ЗАМУЖ!!!!!

Back Viewing 0 - 10